Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

(no subject)

Взрослые дети алкоголиков считают себя жертвами обстоятельств, не способными контролировать события жизни. Например, они могут рассматривать брак как нечто самопроисходящее, если сходятся «правильные» люди. Решение проблем взаимоотношений видится им в желании другого человека измениться. Они не способны видеть, что их собственная реакции на проблему может лишь усилить стрессовую ситуацию, Они уверены, что не могут управлять своими мыслями и чувствами, и поэтому должны реагировать автоматически, раздражаясь, обвиняя и угрожая всякий раз, когда другие «провоцируют» их. Фраза: «Он знает, как завести меня»—довольно расхожа и подразумевает, что мы не в силах изменить свое отношение к другим. Каждое утро взрослые дети алкоголиков оценивают предстоящий день по поступкам, мыслям, чувствам других людей и вообще по тому, как «идут дела». Их часто называют «сверхбдительными» за постоянное проявление исключительного интереса ко всему, за способность улавливать малейшие внешние признаки, например выражения лиц, психологическую атмосферу комнаты и т. п. Такая способность развивается в силу необходимости в семье алкоголика, где моральный климат полностью зависит от того, что алкоголик делает или что он делал вчера вечером, Фокус на внешнее окружение в химически зависимых семьях приводит к тому, что взрослые дети алкоголиков живут реакциями на окружающий мир, и их чувства и принимаемые решения часто зависят от этого. Отсутствие выбора работы, взаимоотношений, здоровых условий жизни и т. д. приводит таких людей к постоянному состоянию сознательного подавления раздражения и создает режим постоянного жертвоприношения. Они искренне заблуждаются, полагая, что, когда «обстановка» изменится, у них все будет хорошо. Неспособность идентифицировать или выразить чувства. Ожидать, что взрослые дети алкоголиков способны выразить свои чувства, — это то же самое, что ждать, когда все американцы заговорят вдруг по-русски, даже не зная, как этот язык звучит. Хотя многие из нас в определенной степени представляют психическую реакцию на те или иные чувства, научиться различать их и выражать свои эмоции уместным образом в конечном счете можно лишь в результате тренировок или моделирования, обычно осуществляемых в обстановке семьи. Когда такая возможность отсутствует или, еще хуже, обстановка агрессивна, дети усваивают несколько моделей эмоционального поведения. Хотя выбор бессознателен, он все же базируется на всплывающих в памяти примерах. Существует модель, когда взрослые дети алкоголиков думают о чувствах и могут научиться их развивать путем имитирования реакций и поведения других людей. Они могут точно знать, что они должны чувствовать и даже как реагировать при этом, но в действительности сами не чувствуют в полном смысле этого слова. Со временем они становятся замкнутыми, теряют контакт со своим внутренним миром, даже утрачивают физиологические реакции, которые автоматически возникают у других. Это приводит к ощущению однообразия и действует парализующе. Такое состояние часто сравнивают с неспособностью прочувствовать горе от потери любимого человека. Взрослые детиалкоголиков, которые внутренне замкнуты, могут хорошо понимать других страдающих людей и даже помогать им, но оказываются не в состоянии справиться со своими переживаниями

У.Смит "Внуки алкоголиков"

Программа 12 шагов Взрослые дети алкоголиков. Шаг 1-й.

Неуправляемость

Как и бессилие, концепция неуправляемости в Первом Шаге часто неверно понимается взрослыми детьми. Хотя некоторые из нас росли в семьях, где царили хаос и нестабильность, многие семьи производили впечатление управляемых и благополучных. Но мы знаем, что благополучие не всегда подразумевает управляемую и целостную жизнь. За управляемостью и добровольностью наших дисфункциональных семей часто скрывался контроль.

Неуправляемость, о которой мы говорим в Первом Шаге, подразумевает наше желание контролировать других людей и самих себя и приводит к ощущению собственной несостоятельности и неэффективности. Когда нам удается оказаться в ситуации контроля, за ними неминуемо следует болезненный эпизод потери контроля. Нас ранит, когда любимые нами люди противостоят нашему контролирующему поведению. Их действия, направленные на прекращение наших попыток контролировать их, как правило, вызывают в нас чувства гнева или покинутости. Их действия могут ранить нас, но обычно в своем чувстве покинутости мы обвиняем других людей. Мы обвиняем их также за то, что они не читают наши мысли и не ведут себя так, как нам бы хотелось. Мы стремимся к контролю над людьми и ситуациями, чтобы не заниматься своей собственной неуправляемой жизнью. Контроль является попыткой уменьшить неопределенность и избавиться от своих собственных болезненных чувств относительно прошлого и настоящего. Тем не менее, наша неуправляемость, подпитываемая контролем, проистекающим из страха, неизбежно влечет за собой то, что мы боимся больше всего — покинутость.

Многие взрослые дети, будь это новички или участники других двенадцатишаговых программ, не замечают тонкого различия между бессилием и беспомощностью. Им не хватает контроля, в основе которого лежит страх, который они принимают за управляемость. Опыт ВДА показал, что взрослые дети будут придерживаться контролирующего поведения и усвоенной ими беспомощности до тех пор, пока оно работает, и тем не менее эти поведенческие шаблоны преодолимы с помощью тщательной работы по Шагам и регулярного посещения собраний ВДА.

И, наконец, любое обсуждение бессилия и неуправляемости в ВДА будет неполным без концепции заболевания алкоголизмом или семейной дисфункциональностью. Когда в семье есть алкоголь или другая дисфункция, затронутым становится каждый член семьи. Мы испытываем влияние в физическом отношении, в ментальном и в нравственном. За 18 лет своей жизни у нас было 6 570 дней стыда, унижений, игнорирования, критики, манипуляций, а ведь в эти годы формировался фундамент нашего бытия. Это целых 160 000 часов дисфункциональной жизни с нездоровым воспитанием. Это 72 сезона печали, глубоко скрытой на физическом уровне. Дисфункциональность проникает в наши души и становится нашей фальшивой личностью. Чтобы выжить в условиях тесного контакта с дисфункциональностью в семье, наше сознание развило глубоко приживающиеся роли и черты, которые меняют значение слов и опыта. Некоторые из нас стерли из памяти разрушительную природу насилия, так как наша еда и кров зависели от наших насильников.

В детстве у нас не было возможности уйти из дома. Если наши родители били, растлевали или пренебрежительно относились к нам, мы все равно были вынуждены жить с ними. Нам приходилось искать способ выжить. Бессознательные способы выживания, которые мы использовали будучи детьми, включали в себя замену смысла слов. Поскольку мы были уязвимыми, мы изменяли свой способ восприятия эмоционального и физического насилия. Мы боялись за собственную безопасность или боялись, что именно мы вызывали это насилие своими действиями. Мы придумывали оправдания негативному поведению своих родителей или искали причины, убеждающие нас в том, что мы заслужили такое отношение к себе. Мы пришли к убеждению, что мы заслужили, чтобы нас били или жестко критиковали. Мы путали растление с проявлениями любви, так как родственники, которые нас растлевали, выдавали свои действия за любовь. Такое искаженное мышление по поводу избиений или прикосновений подпитывало наше отрицание во взрослом возрасте. Это смещение понятий приводило к тому, что многие из нас говорили, что у нас было счастливое детство в то время, как в действительности мы прошли через ад.

Мы никогда не говорили о семейных секретах. Мы считали, что забыли о насилии, но наше тело и ум помнили. Черты выживания становились для нас возможностью найти выход мучавшим нас страху покинутости и чувству стыда. В течение лет, проведенных в дисфункциональной обстановке, наш Внутренний Ребенок или наша Истинная Личность стал прятаться и ограждаться стеной химических зависимостей и зависимого поведения. Именно это мы имеем в виду, когда говорим, что семейная дисфункциональность влияет на нас телесно, умственно и духовно. Наше заболевание проявляется в языке отрицания и передается следующим поколениям с помощью секретов, обвинений и искажений.

Заболевание семейной дисфункциональностью является прогрессирующим, неизлечимым и иногда смертельным. Если его не лечить, болезнь прогрессирует, тем не менее, эту болезнь часто неправильно диагностируют, в результате чего взрослые дети вынуждены прибегать к средствам, которые, как правило, не приносят облегчения. Многие взрослые дети закончили жизнь самоубийством или умерли от осложнений, вызванных употреблением наркотиков или недугами, корни которых прослеживаются в насилии, причиненном в детстве. Это шокирующее заявление, но наш опыт показывает, что это правда. Семейная болезнь дисфункциональностью губительна и при этом широко распространена. Но ВДА и возможность делиться своей болью с другими выздоравливающими взрослыми детьми несет нам надежду.

Мы призываем вас быть терпеливыми и нежными при рассмотрении этой стороны своей жизни. Это означает, что нам следует позаботиться о себе. Мы выполняем работу по Шагам и работаем в программе для того, чтобы прожить то, о чем говорится в Обещаниях ВДА.

(no subject)

Из книги «Война все спишет» Воспоминания офицера-связиста 31 армии. 1941–1945

Назад в Восточную Пруссию, февраль 1945 года

 Да, это было пять месяцев назад, когда войска наши в Восточной Пруссии настигли эвакуирующееся из Гольдапа, Инстербурга и других оставляемых немецкой армией городов гражданское население.    На повозках и машинах, пешком – старики, женщины, дети, большие патриархальные семьи медленно, по всем дорогам и магистралям страны уходили на запад.

Наши танкисты, пехотинцы, артиллеристы, связисты нагнали их, чтобы освободить путь, посбрасывали в кюветы на обочинах шоссе их повозки с мебелью, саквояжами, чемоданами, лошадьми, оттеснили в сторону стариков и детей и, позабыв о долге и чести и об отступающих без боя немецких подразделениях, тысячами набросились на женщин и девочек.

Женщины, матери и их дочери, лежат справа и слева вдоль шоссе, и перед каждой стоит гогочущая армада мужиков со спущенными штанами.

  Обливающихся кровью и теряющих сознание оттаскивают в сторону, бросающихся на помощь им детей расстреливают. Гогот, рычание, смех, крики и стоны. А их командиры, их майоры и полковники стоят на шоссе, кто посмеивается, а кто и дирижирует, нет, скорее регулирует. Это чтобы все их солдаты без исключения поучаствовали.

  Нет, не круговая порука и вовсе не месть проклятым оккупантам этот адский смертельный групповой секс.

  Вседозволенность, безнаказанность, обезличенность и жестокая логика обезумевшей толпы.

Потрясенный, я сидел в кабине полуторки, шофер мой Демидов стоял в очереди, а мне мерещился Карфаген Флобера, и я понимал, что война далеко не все спишет. Полковник, тот, что только что дирижировал, не выдерживает и сам занимает очередь, а майор отстреливает свидетелей, бьющихся в истерике детей и стариков.

...

  До горизонта между гор тряпья, перевернутых повозок трупы женщин, стариков, детей. Шоссе освобождается для движения. Темнеет.

  Слева и справа немецкие фольварки. Получаем команду расположиться на ночлег.

Это часть штаба нашей армии: командующий артиллерией, ПВО, политотдел.

Мне и моему взводу управления достается фольварк в двух километрах от шоссе.

Во всех комнатах трупы детей, стариков, изнасилованных и застреленных женщин.

Мы так устали, что, не обращая на них внимания, ложимся на пол между ними и засыпаем.

В Европе мы, в Европе!

    Размечтался, и вдруг в распахнутые ворота входят две шестнадцатилетние девочки-немки. В глазах никакого страха, но жуткое беспокойство.

Увидели меня, подбежали и, перебивая друг друга, на немецком языке пытаются мне объяснить что-то. Хотя языка я не знаю, но слышу слова «мутер», «фатер», «брудер»....

На ступеньках дома стоит майор А., а два сержанта вывернули руки, согнули в три погибели тех самых двух девочек, а напротив – вся штабармейская обслуга – шофера, ординарцы, писари, посыльные.

– Николаев, Сидоров, Харитонов, Пименов… – командует майор А. – Взять девочек за руки и ноги, юбки и блузки долой! В две шеренги становись! Ремни расстегнуть, штаны и кальсоны спустить! Справа и слева, по одному, начинай!

А. командует, а по лестнице из дома бегут и подстраиваются в шеренги мои связисты, мой взвод. А две «спасенные» мной девочки лежат на древних каменных плитах, руки в тисках, рты забиты косынками, ноги раздвинуты – они уже не пытаются вырываться из рук четырех сержантов, а пятый срывает и рвет на части их блузочки, лифчики, юбки, штанишки.

Выбежали из дома мои телефонистки – смех и мат.

А шеренги не уменьшаются, поднимаются одни, спускаются другие, а вокруг мучениц уже лужи крови, а шеренгам, гоготу и мату нет конца.

Девчонки уже без сознания, а оргия продолжается.

 Гордо подбоченясь, командует майор А. Но вот поднимается последний, и на два полутрупа набрасываются палачи-сержанты.

 Майор А. вытаскивает из кобуры наган и стреляет в окровавленные рты мучениц, и сержанты тащат их изуродованные тела в свинарник, и голодные свиньи начинают отрывать у них уши, носы, груди, и через несколько минут от них остаются только два черепа, кости, позвонки.